|
 |
|
|
|
 |
| |
Ю.Щупляк |
| Песня |
| |
 Станица напоминала растревоженный муравейник ... По улицам плач женщин, крик детей, подводы, пешие ... Каждую группу сопровождал сильный конный конвой.
На высокой сытой лошади покачивался в такт шага молодой откормленный солдат. Мешковато сидящая форма НКВД выдавала его служебную молодость. Этот вологодский парень впервые участвовал в "операции".
Веселые глаза с любопытством рассматривали казаков. Все было интересно: широкоплечие кремезные люди со стиснутыми зубами и нахмуренными лицами, женщины, в глазах которых читались ненависть и презрение ... Парня лихорадил холодный страх. Ища тепла, он сильнее сжимал обнаженную шашку
Его начальник, зорко следивший за всем, как ударом плети, рассек воздух командой-руганью! Выполняя приказ, часть конвоиров сгрудилась у хвоста колонны. Наседая конями, замахиваясь шашками, с мерзкой руганью они стали подтягивать отставших. Крики, ругань, суета и пыль взметнулись с новой силой.
И вот, в это самое время, сильный, грудной женский контральто запел песню! Начало ее потонуло в общих криках в суматохе. Когда же крики и шум смолкли, зазвучал драгоценной чистоты голос:
... сто-онут коза-аченки
В ту-урецькой нево-оли!...
Наступила очарованная тишина, когда люди начинают слышать биение сердец ...
На задней подводе сидела молодая женщина. Ее поза, придавленная тяжелым моральным грузом, выражала горе и отчаяние. Съехавший на шею платок открыл темные блестящие волосы, тяжелыми беспорядочными прядями соскользнувшие в сторону. Большие черные, подер-нутые влагой глаза, блестели, светясь непередаваемым светом. Она была прекрасна!
Еще мгновение, и крик, как выстрел, разорвал воздух:
- Ма-алчать!...
Высокие груди певуньи прерывисто поднялись в сильном вздохе, и сочный, сказочной красоты голос продолжал:
Пла-ачу-ут сто-о-нут коза-ачен ...
Но тут произошло что-то страшное и непонятное.
Высокий истерический крик:
- Свола-ачь! - на мгновение покрыл песню ...
Поднятая надыбы лошадь, под сильной рукой начальника, с крутого поворота на месте, сделала длинный прыжок к задней повозке. Мелькнуло перекошенное злобой лицо, и резкий свист тяжелой нагайки отрезал последний слог песни.
Вздрогнув всем телом, не меняя позы, поющая гордо подняла свою прекрасную голову. По нежной коже лица наливался длинный косой рубец. Из рассеченной нижней губы заструилась алая кровь ...
Молодая казачка была в экстазе. Она не чувствовала боли. Ее глаза, устремленные на начальника, показались ему такими бездонными, громадными и жуткими, что у старого видавшего виды чекиста закружилась голова, и занесенная для второго удара рука, повисла бессильно.
А песня, без единого оттенка дрожи, страха и замешательства, продолжала лить волшебную по силе и красоте мелодию:
Гей, вы, хлопцы, запоро-ожцы-ы ...
Еще один свободный вздох полной грудью, и песня звенит дальше:
сы-ыны- сла-авной во-оли!
Наконец чекист овладел собой. Его лицо застыло в непреклонной решимости. Рука привычным жестом отстегнула клапан кобуры и стала вытягивать наган.
Но тут произошло что-то уже совершенно неожиданное!
Внезапно, точно выпрыгнувший из туннеля скорый поезд, всеобщая очарованная неподвижность сменилась всеобщим движением. Редкие сдавленные крики. Уверенные и точные взмахи сильных рук. Тяжелое сопение напряженных в смертельном усилии людей. Испуганное ржание и топот лошадей. Хряст разрубаемого мяса и костей. Скупые и точные слова команд. Несколько беспорядочных выстрелов. Захлебнувшаяся нервная строчка пулемета с конвойной тачанки.
И вновь полная тишина, прерванная лишь свистящим старушечьим возгласом:
- Бож-жа-мий!
Опустив руки, тяжело дыша, стояли казаки, смотря вниз, как бы считая потери. Свежая кровь, вызывая своим запахом тошноту, медленно впитывалась в пыль улицы ... То, что было начальником, лежало поперек ног певуньи, которая даже в своей смертной гримасе была невыразимо прекрасна.
Седой казак подошел, шагая, как в церкви, с раздражением оттащил чекиста, заботливо одернул юбку на оголившейся ноге, постоял как бы молясь, степенно опустился на колени, перекрестился и припал к пыли в земном поклоне...
Торжественность была прервана распоряжениями в полголоса:
- Семен Филиппович! Берите всех верховых и тачанку с пулеметом и быстро на станцию, других отбивать! Действуйте по обстановке! Связь с хатой Зин-ченка!...
- Отец Григорий! Возьмите сколько нужно женщин и быстро хороните своих! Остальных не трогать! Впрочем мне вас не учить!
- Женщины! Соберите побольше харчей, да скотину, что посильней! Собирайтесь к Зинченко! На все час сроку! С чем не справитесь, бросайте! Пойдем в горы! Надолго!
- Пелиценко, Филь, Филипп Миколаевич! Максим Григорьевич! Гриша и ты, Яков! Берите винтовки и ко мне! Есть дела в стансовете и на почте!
И в догонку конным:
- Не забудьте перерезать телеграф! Через пару минут, на том месте, где внезапно разыгрался акт великой трагедии, не осталось никого. Живые ушли к новым схваткам, к новым страданиям... Поднятая ими густая уличная пыль, в безветренном воздухе медленно оседала на разбросанные тела конвоиров. Земля покрывала своим прахом тех, кто пришел надругаться над ней...
Петух вывел на улицу стайку кур. Осторожно подошел к крайнему трупу и испуганно скосил на него глупый глаз...
Далеко, со стороны вокзала, послышалась песня. Легкое дуновение ветра донесло:
... вызволя-яй-ты
Нас с тяжелой недо-оли!
Внезапно песню перекрыли частые хлопки выстрелов и длинные строчки пулеметов. Но вот ее подхватило много-много сильных голосов. Теперь уже она сама мощным аккордом перекрыла шум боя. Песня ширится, крепнет, растет, достигает границ неба, доходит до ступеней Престола и звучит молитвой перед Самим Богом:
Нас с тяжкой недо-оли!
* * * |
Общеказачий журнал. Нью-Йорк, 1952 № 18
Журнал "Казаки России" пилотный номер 1996 г. |
|
|
|
|
|
|
